среда, 16 апреля 2014 г.

ПОСЛЕДНИЙ ПАРАД



Ноябрь 2010. Хоронили препода из клуба «Юнга». В Песочном, под Ленинградом. Народу было немного. Постояли, помолчали, выпили, закусили, надели шапки, пошли.
Ниночка грустно разглядывала памятники и вдруг остановилась, и все остановились. Помолчали, сняли шапки, благо оставалась еще водка, выпили по полстакана, и еще полстакана плеснули на камень. А на камне фамилия-имя-отчество, дата рождения, которую так хорошо знала Нина; прочерк и дата смерти, о которой она узнала только сейчас.
-    Надо же, какой молодой, ох, жизнь-индейка, судьба-копейка.
Еще помолчали, надели шапки, пошли. А камень так и остался, как навсегда вчерашняя запись в Нининой телефонной книжке.
Фамилия-имя-отчество с датой рождения были мои.
Но меня там не было.

19 мая 1987 года на Дворцовой площади в Ленинграде шел традиционный парад пионерии. В первых рядах демонстрантов шествовали все отделы, кружки и клубы Аничкова дворца, в те годы – Дворца Пионеров им. тов. Жданова: ракетостроители, фотографы, духовой оркестр, театральная и хореографическая студия, поэтический клуб «Дерзание» и пр. Чеканя шаг, парадным строем, колонной десять на десять замыкал шествие морской клуб «Юнга».
- Приветствуем юных моряков! – грянул с трибуны громкоговоритель.
Клуб взял равнение напра…
В этот момент невским ветром колыхнуло клубное знамя, и полотнище закрыло лицо командира. Ничего не видя перед собой, он сбился с шага и двинул влево. Как ни в чем не бывало, колонна пошла за ним. В результате, вместо того, чтобы прошествовать перед трибунами и уйти общим строем к Адмиралтейству, краснознаменный клуб обошел Александровскую колонну и исчез в арке Главного Штаба.
В морской биографии тринадцатилетнего командира Леши Злобина это был не первый случай, когда он сбивался с курса. За год до злосчастного парада, стоя у штурвала в фарватере Невы, увидел плывущее навстречу бревно; юнга Злобин перевел штурвал вправо. И тут его внимание привлекла купающаяся нагишом юная особа, она плескалась в мелководье перед диким пляжем:
- Русалка, что ли, - подумал юнга, а ослабевшая рука продолжала бесконтрольно поворачивать штурвал.
- Мать твою за ногу – заорал ворвавшийся в рубку капитан – куда ты рулишь?!
Юнга посмотрел перед собой: красивое колесо обозрения на высоком холме, набережная, плоты лесосплава, прибившиеся к берегу – где же фарватер?
Капитан, сотрясая рулевую рубку учебного крошки «Омки» восьмипалубным матом, выкрутил штурвал до предела влево, небольшой речной кораблик «Юнга» по инерции вплотную подошел к плотам и, лениво развернувшись, обрел фарватер.

Май 2011. Сбежав в Питер отметить с друзьями свой 39-й д.р., я брел вечерним Невским мимо Аничкова дворца. И неудержимо потянуло свернуть в «Юнгу» – как там? Да не пустят, наверное, – детское учреждение, охрана. Я незаметно прошел мимо вахты, поднялся пустой лестницей, дальше безлюдной рекреацией – двери в аудитории открыты – доносились чьи-то голоса, но я никого не видел. Два поворота – длинный коридор вдоль окон – здесь проходили построения. Я тихо прошел вдоль замершей шеренги своих воспоминаний. Редко когда воспоминания приходят вовремя, сейчас пришли. Дверь открыта, в аудитории никого: те же столы, те же фотографии и макеты кораблей по стенам; наверху в рубке зажжен свет. Туда я не пошел – пусть прошлое останется безлюдно.
Когда я мальчишкой уходил из клуба в театральную студию, ЮАР сказал мне:
- Как знаешь, но только учти: артистов, как ты, будет море, а вот моряков – поискать.
И сейчас я подумал: а не сбылась ли его фраза, не исполняется ли она? Представил себя на корабле, в плаванье, где сурово бытуют простые мужики, и никому решительно нет дела до твоего внутреннего мира, никто не касается, не обсуждает, никому ничего не надо доказывать. И в то же время от тебя многое зависит – на корабле от всех зависит все. И так захотелось туда, где в любую минуту темноты можно отвернуться в море, и никто тебя не похитит, ни души твоей, ни твоей тайны. Зачем я так рвался жить на виду? Чтобы потом чуть что срываться и бежать куда-то, где можно спрятаться?
Выходя на улицу, помедлил у вахты, взял журнал – никого не помню, все преподы новые, и вдруг – Нина, Ниночка – в те годы она была секретарем при ЮАРе.

Дряблый апрельский вечер 1987 года, двор-плац Аничкова Дворца. В две шеренги шесть рот юнг. Перед строем ЮАР (Юрий Аркадьевич) – начальник клуба и Стасилойц, старший педагог по кличке Паяльник.
- Слушайте ребятки, - хрипанул Паяльник, - старшина клуба Капустин в лагере «Зеркальный» ворвался ночью с криками «Пожар!» в девичьи палаты и облил из огнетушителя всю художественную самодеятельность и хор. К сожалению, был впотьмах узнан и теперь разжалован в рядовые. Поэтому традиционный парад по Дворцовой площади в день Пионерии он не поведет. Старшины рот, - два шага вперед!
Шестеро нас, мальчишек в форменных мундирчиках с нашивками и погонами шлепнули ботами в лужи перед строем. Паяльник, продолжал:
- Итак, кто из вас вместо Капустина поведет клуб «Юнга» на параде?
Он шел вдоль шеренг и сверлил нас взглядом…

Он мне снился не раз, и спустя 20 лет. Я помню его у Троицкого (тогда еще Кировского) моста после праздничного салюта. Самый яркий педагог клуба, настоящий морской волк, горбоносый (кличка «паяльник» – за выдающуюся эту деталь), грудь колесом, седые вьющиеся волосы, голубые мальчишьи глаза. Он никогда не приходил в форме, был самым строгим и лучше всех учил – учил любить море, эту работу, эту жизнь. Бывало огорошит каким-нибудь вопросом из «справочника боцмана», и пока мы носы в книжки и листами шуршим, он под столом откроет дипломат, послышится: тихо хлопнет пробка, потом легкие бульки – заветный портвешок; Паяльник наклонится на мгновенье под стол, и тут же вынырнет:
- Ну, так что там в рангоуте?
Я не знал, сколько ему лет, даже предположить не мог, не задумывался, он был ярок, а у яркости нет возраста. Он был настоящий, а настоящее не старится. И вот в день Победы в толпе после фейерверка я увидел Паяльника в строгом парадном мундире с кортиком и в орденах, не юбилейных – боевых: он же мальчишкой на флоте всю войну прошел – из соловецких юнг. Седой юнга.
- Здравия желаю, товарищ капитан первого ранга, с днем Победы, Владимир Александрович!
- С днем Победы, Алеша, у нас еще парад впереди, так что – нос по ветру!
И вот вспомнился он мне – в пустом безлюдном клубе в Аничковом Дворце.
Жив ли?

Май 2011. Невский проспект, Аничков дворец. Правый флигель – клуб «Юнга».
Сижу у входа, курю.
У дверей на асфальте мальчишки гоняют мяч.
Я нарочно здесь сел, чтобы за 25 метров видеть подходящих. Чтобы не расстроить Ниночку грустным разочарованием «Как же ты постарела, ах, годы-годы…» Чтобы издалека ее узнать и оценить степень перемен. Спросил у вахтера:
- Когда Нина Петровна будет?
- Через десять минут у нее занятие, так что подождите.
Жду. Мне, как ни странно, до сих пор при случайных встречах говорят: «Ого, а ты совсем не изменился!», правда, при этом иногда не могут вспомнить имя.
А вот и она! Идет и на всех так пристально смотрит. Изменилась, еще бы. Но глаза те же – как когда-то при первом знакомстве спросила:
-   А вам, сударь, яичницу с перчиком или без?
Она стряпала банкет по случаю юбилея Клуба. Так мы потом и здоровались:
- С перчиком-с?
- С перчиком-с, с перчиком-с, Нина Петровна.
И вот Нина на всех мальчишек посмотрела, и на меня посмотрела, и уже к двери подошла.
- Простите, говорю, - а вы не знаете, где тут готовят яичницу с перчиком?
Стоит и смотрит внимательно, ничего не говорит.
И в лице ничего не меняется. Отвечает:
- Наверное, в «Кукараче» за углом – сходите туда.
Ну, неужели, думаю, забыла совсем.
-    Нина, - говорю, - я Леша, Леша Злобин!
Не реагирует.
-    Нина!
-    Я сейчас объясню. Видишь ли, мы тебя похоронили год назад.
-    Как так?
-    В Песочном могила, и на камне твое имя и дата рождения.
- Ну, ерунда, мало ли – совпадение…
- Когда годами не видишься, легче веришь… Мы с похорон шли, и тебя увидели. Мужики сняли шапки, выпили, на могилку твою плеснули, и вот теперь, на каждом застолье поминаем.
Обнялись, стоим-вздыхаем.
- А ты совсем не изменился, Алеша, совсем, совсем, и я, видимо, тоже, ведь узнал же, правда?
- Правда, правда…
- Да, не изменился, все такой же, яичницу с перчиком ему подавай! Представляешь, ты меня окликнул, я стою и думаю: кто же это – лицо Лешкино, голос его, и фраза, которой только Лешка меня приветствовал – откуда он взялся, кто это? А помнишь Стасилойца, которого Паяльником звали, и…
- Он меня парад вести назначил. Это на его похоронах мы встретились?
- На его.
- Ну, вот, стало быть, и я там был.
- Стало быть – был.

Но сбился с курса – пронесло.

ПО-СОСЕДСКИ



Наш сосед, летчик-испытатель, герой войны, 94х летний дед выходит из лифта с газеткой. Курю на лестнице – сейчас начнет рассказывать про героическое прошлое. Так и есть: как чуть не погибли при испытании нового бомбардировщика, но северный летчик, дважды герой СССР спас – вырулил…
- А теперь я что? Старик. Плохо старику.
И в холле тычется не в свою дверь: сперва хотел Алексей Палыча навестить, да вспомнил, что уже полгода, как ушел Алексей Павлович, а потом вместо своей квартиры пошел в соседнюю…
- Вот ваша квартира! – кричу ему, глухому.
- Да-да, спасибо.
Плохо старику.

ДАР БЕЗУМИЯ



Минувшей весной Ирина привезла с гастролей из очередного Энска два сборника стихов. Эти тетрадочки с графическими иллюстрациями были тонкими – в обоих смыслах, прямом и переносном. В первом смысле это позволило взять одну из тетрадок с собой полистать в дороге, а второй смысл расположил по возвращении домой прочитать и вторую тетрадку – написанное было трепетно, легко, душевно и с глубоким вслушиванием в слово – это была поэзия, с ее «лица необщим выраженьем», настоящая. Фамилии-имени автора я тогда не запомнил.
Через год снова наметились гастроли в тот же Энск, предстояло явить скорую премьеру по незавершенной повестушке Лермонтова. Месяц мы репетировали где придется, в несколько смен Ирина с аранжировщиком записала фонограмму, коллеги с Мосфильма дали костюмы, друг-режиссер сваял два прекрасных звуковых фрагмента дуэли из своего фильма «Печорин» для начала и финала спектакля, бессребреник-художник сделал замечательный портрет из фотографии Ирины, который должен был сыграть мечту героя о прекрасной даме, а художник по свету села в поезд «Москва-Энск», чтобы одарить будущий спектакль светописью.
Фестивальная премьера – это счастливая возможность для бездомного театра собрать спектакль там, где есть цеха (свет-звук), гостеприимные помощники (костюмеры, художники, монтировщики и завпост), а главное – зритель, которого не надо сотней писем и рассылок по интернет сетям собирать в тревожном трепете «придут ли?» – фестивальный зритель приходит сам, исполненный доброжелательности и долгожданности.
Только такому зрителю можно доверительно показать не премьеру, не прогон (не мышонка, не лягушку), а безымянную еще первую сборку спектакля, когда актриса, наконец-то, от начала до конца пройдет текст автора и режиссерский рисунок, осваивая на ходу сложную музыкальную-шумовую партитуру и драматургию светового решения.
В Энске было назначено сыграть дважды – большая удача: возможность после первой пробы внести необходимые поправки и проверить их на втором показе. Представьте младенца, который только что родился, не обмыт еще; и его же на следующий день, когда уже узелок пупка и первый крик и молоко матери…
Одну особенность я совсем не учел – фестиваль в Энске оказался конкурсным, было жюри. И все оно в полном составе заняло два первых ряда кресел в крохотном зале. Для огнеглазой молодежи пришлось доставлять скамьи и табуретки – аншлаг.
Жюри – это критики, а критики – это я давно уже не знаю, кто. Наверное, их призвание освещать теплым светом участия все лучшее в каждой театрально работе, чтобы прорастало и радовало зрителя, чтобы добра, любви и смысла было побольше. Наверное, главной заповедью они по-прежнему считают первую из гиппократовой клятвы «Не навреди» и изо всех сил хранят в своих душах то, чем так дорожил, к примеру, Анатолий Васильевич Эфрос – первоощущение художника, безусловный рефлекс на живое, незамутненность источника восприятия. Не даром жюри – это обязательная гонорарная составляющая многих фестивалей, где самим участникам редко что-то платят, а чаще и дорога идет за свой счет. Эфрос, кстати, оберегая редкие качества доброжелательности критиков, не приглашал их на свои премьеры раньше восьмого спектакля, чтобы не дай Бог, не расстроить чем-то незавершенным. Однако в нашем случае жюри назначил фестиваль и не в наших силах было спасти их чувства от непредсказуемых огорчений.
Первый показ на удивление состоялся. Удивил он в первую очередь нас: оказывается, короткий текст последней повести Лермонтова, котрый в неспешном темпе прочитывается за 15 минут, просторно расположился в почти полутарочасовом спектакле – это было неожиданно. Ирина мужественно и ярко сыграла все, обозначив большое поле для дальнейшей плодотворной работы. Зрители ликовали и с благодарностями ломились в гримерку, жюри, сохраняя профессиональное молчаливое достоинство, поспешило на следующий спектакль, задержанный из-за нарушенного нами регламента. Мы, вымотанные и счастливые, после недолгого роздыха забежали на банкет по случаю открытия фестиваля, узким кругом обмыли премьеру и отправились спать – на завтра предстояло много хлопот.
Одной из решительных поправок после первого показа было «сокращение звона». Дело в том, что на шинель персонажа и жилетку мы нацепили бубенцы. Когда герой расспрашивает прощелыгу-дворника, кто живет в загадочной квартире, он расплачивается с ним «целковыми», срывая один за другим с шинели бубенцы – целковые звенят, и это забавно. Но когда герой, подкупив дворника, заходит в дом и снимает шинель, то звон продолжается – бубенцы на жилете чуть позже должны сыграть ставки в карточной игре. Бубенцы звенят – и это отвлекает. Проверить эффект бубенцов мы могли лишь непосредственно на показе, и приняли быстрое решение убрать их с жилета. Стало – как раз, и на втором спектакле «звенела» лишь короткая встреча Лугина-героя с Хароном-дворником.
Во время репетиции перед вторым показом я вышел в коридор. За дверью стояла юная особа в очках и с тихой улыбкой:
- Простите, пожалуйста, а можно мне поприсутствовать на репетиции?
- Зачем?
- Я из молодежного жюри, и должна написать про все спектакли, но многие совпадают по времени.
Девушка трепетно и трогательно стеснялась. Я на минуту задался вопросом, а смогла бы такая «ужиться» в Москве? Никогда – исчезающе-прекрасный персонаж, блаженно пропитанный давно умершими за ненадобностью этому миру добродетелями. Ее беззащитность пугала – слишком света и воздуха, цветок – пропащая, как бабочка-однодневка.
- Давно дожидаетесь?
- Уже час сижу у двери.
- Что ж вы, постучались бы… Заходите.
Полтора часа она мышкой сидела и что-то записывала.
Второй показ был короче первого, зрители не отпускали, за кулисами сотрудники театра, наши новые друзья-помощники уже разливали шампанское – расходиться не хотелось, все были воодушевлены. Позвонил организатор фестиваля, добрый и талантливый АА:
- Ребята, я послал за вами машину, здесь обсуждение – ждут только вас.
- Нам скоро на поезд, а еще надо поужинать.
- Приезжайте, здесь все и устроим.
Лучше бы не приезжали. В битком набитом театральном кафе мизансцена суда: вдоль стен столы, за столами жюри, перед столами придавленная застольцами безмолвствующая молодежь из публики и участники фестиваля. Я прошел к барной стойке, Ирина осталась у дверей.
Из-под экспрессивного макияжа коротко стриженой дамы-модератора угольками сверкали глаза, крашеный рот одаривал приговором только что сыгравших спектакль гостей из Германии:
- Поверхностно, не серьезно, слишком много пластики, слишком мало смысла.
Я вспомнил гофмановских крыс из «Щелкунчика»: «Слишком мало сала!»
Дама вела дискуссию, в которой, кроме нее никто особо не участвовал:
- И почему полуобнаженный герой так странно себя ведет?
- Но там же сказано, что он явился своей возлюбленной после девятого дня, - робко заметила режиссер из Германии.
- И что?
Добрый АА, хозяин фестиваля, уточнил:
- Девятый день – это день прощания души с миром после смерти, поэтому в пластике героя имеет место намек на инфернальность.
- Девятый день? Я не поняла.
-Там весь спектакль про это говорится, и все на этом построено.
- Все равно, это очень легкомысленно и не выразительно…
- Давайте перейдем к спектаклю «Штосс» театра АртГнездо, им через час на поезд.
- Давайте, - модератор зашуршала блокнотом.
Предчувствуя недоброе, я упредил:
- Дорогое многоуважаемое жюри! Прошу обратить внимание, что вчера вы были участниками показа первой технической сборки спектакля – это далеко не премьера, а очень доверительный акт с нашей стороны. Давайте, как в старой сказке, позовем двенадцать добрых фей, чтобы они пожелали новорожденной всех возможных даров, не забудем пригласить тринадцатую фею, дабы не случилось беды. Вы сейчас, не жюри даже, а узи – плод во чреве не до конца распознан и взывает к трепетному отношению. Все, что считаете полезного для его развития – милости просим, говорите, от прочего – по возможности воздержитесь.
В результате моего обращения все жюри, кроме опытной дамы и экстравагантного мужчины в очках исполнилось глубочайшего молчания. Начал мужчина в очках, он восхитил сдержанностью:
- Коль скоро это еще не премьера, то и говорить особо не о чем. Отмечу только, что многие эпизоды спектакля пока еще эмбрионально свернуты и просят развития, но это естественно. Актрису Ирину Евдокимову я видел не однажды, верю в ее уникальное вокально-драматическое дарование. Желаю удачи.
Опытная дама снисходительно взглянула на мужчину в очках, еще раз прошуршала блокнотом и начала:
- Этой повести Лермонтова я не читала, но по-моему, она слабая – какие-то нелепые заимствования из гоголевкого «Портрета», из Пушкинской «Пиковой дамы». Совершенно не понятно, от чьего лица ведется рассказ, актрису вижу впервые и, не смотря на хорошие вокальные данные, тембр голоса неприятен. Непонятно, почему она выходит на сцену без грима, впрочем, мне сказали, что она всегда без грима – странно. Каждый эпизод слишком разыгрывается, все суетно, и очень раздражают без конца звенящие бубенцы. Подытоживая, скажу: для меня спектакль не состоялся.
Фамилия критика больше походила на псевдоним – фамилия была доброй. Но абортарность ее тона была столь исчерпывающей и категоричной, а последовавшая тишина удручающей, что из слова «фестиваль», тихонько скрипнув дверью, ушло содержание – веселье и праздник.
Я попытался задержать приятного гостя:
- Друзья, краткий отчет о втором спектакле: мы срезали бубенцы с жилета, и теперь звону меньше. Мне жаль, что компетентный модератор не успела ни до, ни после спектакля прочесть шутку Лермонтова в 13 страничек, где так игриво пародируются популярные в его время «Портрет» Гоголя и «Пиковая дама» Пушкина, и бедняге автору тоже перепало на орехи. Жаль, что в спектакле, где на сцене одна актриса, невозможно определить, кто рассказывает историю. Актриса играет все свои спектакли без грима, при этом с явным клоунским темпераментом – возможно это интересная тема для психолога творчества. Жаль, что Ирину Евдокимову модератор увидела впервые, когда только в Энске она уже пятый раз, а в Москве работает 25 лет в известных театрах и гастролирует по всему миру… Да, эскизно сыгранный спектакль еще не распределился и эпизоды зачастую «торчат» – но это естественно выстраивается только в прогонах, дайте время. Жаль, что в дружеском обсуждении звучал только один доминирующий голос, и он не был доброжелательным. Но, по-моему, не нам одним повезло, коллеги из Германии тоже, вижу, не парят от счастья.
Потом вышла Ирина, она была очень огорчена, чуть не плакала:
- Знаете, а у меня праздник! Была такая недолгая, но невероятно напряженная и интересная работа. И вот у меня – премьера! Большое спасибо фестивалю, что дали возможность сыграть, и зрителям, так горячо и искренне поддержавшим нас – спасибо! А вы… я не знаю, почему вы такие, отчего наглухо закрыто ваше сердце? То ли слишком много всего посмотрели, устали – тогда лучше выращивать цветы, кормить птиц в парке, если театр вас уже не радует…
Я вспомнил Петра Фоменко, представил, как он сейчас бы поддержал Иру, и, подражая его интонации, громко зашептал на все кафе:
- Осторожнее, Иринушка, осторожнее, чш-чш, «Молчание»!
И тут из зала поднялась девушка, которая приходила на репетицию:
- Простите, но бубенцы… неужели непонятно – это тема безумия, она так важна – герою звенит его иллюзорный мир, и звоном уводит из реальности…
Это был единственный робкий голос возражения – не смыслу, а тону и манере, и, теперь уже не сдержусь – серой неуместности критического высказывания, в котором не было ни милосердия, ни любви, ни внимания. Я помню Льва Гительмана и Евгения Калмановского – первого обожали все артисты и режиссеры – скольким помог своим советом и взглядом, и никогда ни о ком ни одного дурного или резкого слова; а второй, Евгений Соломонович Калмановский – уровень у глубина анализа были такие, что любая поверхностность и некомпетентность «Я повесть Лермонтова не прочла, но, кажется, она слабая…» – просто не имели голоса. Когда не стало Калмановского – с цепи сорвалась орда критиков без критериев и метода, ушел Гительман – и серая унылая дикость запахла серой в тесноте безвоздушного неулыбчивого мира. 
Эта девушка, как Корделия, говоря свихнувшемуся отцу о соли, говорила о любви:
- Простите, но бубенцы… неужели непонятно – это тема безумия…
Боже, что тут началось! Компетентная дама двинула лекцию о безумии на театральных подмостках, о том, как ни в одном хорошем спектакле «Записки сумасшедшего» актер не играл сумасшествие – все это было страшно интересно, но совершенно не о том. Девушка говорила не о существовании актрисы, а только о бубенчиках.
Но она произнесла это слово, отзеркалившее тезеевым щитом эту дичайшую нелепость, безумие происходящего. Она его услышала, распознала, проявила.
Потом я прочел ее очерк о спектакле, там были замечательные свои слова: «самая загадочная повесть Лермонтова», «элегантный и насмешливый парафраз «Портрета» и «Пиковой дамы», «актриса играет все, даже потускневшие монеты», «искреннее отчаяние и безысходное одиночество героя среди людей – за холодом насмешки скрываются страсть, боль, страх. Одиночка сам себя пугает, сам себе ворожит», «зажигается свет, отступают иллюзии, и остается «человек-невеличка», без грима, без маски».
Удивительная, настоящая, беззащитно-подлинная Евгения… не буду называть фамилии – никчему.
Но я вспомнил: та же фамилия стояла на двух тонких поэтических сборниках, привезенных Ириной из Энска в минувшем году.
Спасибо за встречу, Женя!

воскресенье, 1 декабря 2013 г.

НАТАЛЬЕ ГОРБАНЕВСКОЙ

Здравствуйте, Наталья...
...и я лезу в интернет узнать отчество...
                                                                   ....Евгеньевна!
В одной из рассылок увидел Ваш адрес.
Простите за нескромность, давно хотелось поделиться.
Этот сценарий написан по мотивам 68 года. Минувшим летом была уже 45 годовщина.
Я благодарю Вас, Наталья...
...я решил, все же, уточнить отчество, ошибиться нельзя.
А в первой полосе новостей статья "В Париже умерла Наталья Горбаневская"

Вчера!
Не успел.
NB.


ТАНК

Оригинальный сценарий анимационного фильма
 
НАТ. ПРАГА - КАРЛОВ МОСТ – ДЕНЬ

Репортажная съемка на бытовую камеру, субъективно. Кишащий туристами Карлов мост, начало, у Старомистской площади. Деховка – чешский духовой оркестрик – лабает народный танец Veselkа. Симпатичная Златка ЗЛАТКА с милым акцентом рассказывает Туристу.

ЗЛАТКА
(ремарка)
Это Карлов мост, он ведет со Старомистской площади на Градчаны…

За ее спиной, прислонясь к перилам моста, стоит пожилой бродяга и крутит радиоприемник, перескакивает с волны на волну, слышится треск, обрывки музыки и новостийных репортажей. Бродяга время от времени подносит приемник к уху и что-то бормочет. Рядом на мостовой несколько пухлых мешков, доверху забитых шмотками – его скарб.

ТУРИСТ
(за кадром)
Живописный персонаж…

Бродяга пристально глядит в камеру.

 ТУРИСТ
(за кадром, Златке)
Встань перед ним, говори со мной, пусть думает, что я тебя снимаю.

Златка снова появляется в кадре, говорит с акцентом.

ЗЛАТКА
Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять…

Камера подвигается на бродягу, тот возится с приемником.

 ЗЛАТКА
(за кадром)
в лесу родилась елочка, в лесу она росла, однажды в студеную зимнюю пору, ой, мороз-мороз, не морозь меня…

Звонит мобильный телефон мелодией советского гимна. Камера перебрасывается с бродяги на Златку, она достает из кармана трубку.

ТУРИСТ
(за кадром)
Ого, какие песни!

ЗЛАТКА
(улыбаясь)
Готовилась к встрече.

Нажимает на трубке кнопку, мелодия гимна обрывается. Златка говорит в трубку.

ЗЛАТКА
 (по-чешски)
Привет, мама. Да, встретила, прогуливаемся от Вацлавака до Карлова, идем на Градчаны. Поужинаем в кафе, не беспокойся.

ТУРИСТ
(за кадром)
Пусть беспокоится, ты в опасности.

И вдруг из приемника бродяги грянул только что звучавший гимн. Камера перебрасывается на бродягу, тот, беззубо улыбается в камеру и пританцовывает.

ЗЛАТКА
(за кадром)
Ну, видишь, встречают, как президента в аэропорту. Закрывай глаза, пойдем.

ТУРИСТ
(за кадром)
А зачем глаза закрывать?

ЗЛАТКА
Когда впервые идешь по Карлову - закрой глаза и загадай желание. Здесь раньше возили на казнь приговоренных с повязками на глазах. С тех пор традиция. Давай руку!

Бродяга машет рукой и делает «зиг хайль», камера дергается и снимает в смазке, куда рука поведет. Звучит из приемника сегодняшний гимн России, идут титры фильма. Мелькают скульптуры у перил, уступающие дорогу встречные туристы, мостовая с множеством ног, торговцы, музыканты – все, что успевает зацепить на камеру Турист с закрытыми глазами идущий по Карлову мосту.

ТИТР НАЗВАНИЯ ФИЛЬМА:
ТАНК

Гимн заканчивается, мост пройден. Снова в кадре появляется Златка.

ЗЛАТКА
Ну вот, прошли, открывай глаза.

Перед ними у киоска с информацией, путеводителями и картами стойка с открытками. Рука Туриста перебирает открытки, показывая их в объектив: башня с часами на Старомистской площади, собор св.Витта, Злата улочка, дом Кафки и др. Рука берет следующую открытку, детский рисунок: зеленый танк с красной звездой на башне едет по Карлову мосту.

ЗЛАТКА
Это нарисовал чешский школьник в августе 68го – знаменитый рисунок.

Рисунок на открытке укрупняется и оживает, слышится тарахтение и рев танкового мотора. По фону проносится только что снятый на камеру проход по мосту в быстрой обратной перемотке, будто танк едет задним ходом, замирает на том месте, где нарисован чешским школьником.

Звучит треск радиоприемника и тарахтенье танкового мотора. Карандашный контур танка заливается защитно-зеленой краской, звезда на башне делается ярче, становится алой.

Из приемника слышится резкое гавканье немецкой речи – ораторские вопли Адольфа Гитлера и рев торжествующей толпы, переходящие в пафосное начало «5-й симфонии» Бетховена. Танк вздрагивает и медленно разворачивается.

Скачок радиоволны, вступает трехдольная хоровая «Священная война».

ПЕСНЯ
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашистской силой темною
С проклятою ордой!

Колеса танка крутятся, скрипят траки, из пушки вырывается огонь и дым. По фону несутся документальные кадры битвы за Берлин – взятие Рейхстага, падение фашистского флага.

Скачок радиоволны, звучит марш «Прощание Славянки» и победная речь Иосифа Сталина. На фоне залпы салюта в Москве и июньский парад 45-го года с Жуковым на белом коне и бросанием фашистских знамен и штандартов в кучу перед мавзолеем. Перед храмом Василия Блаженного на Лобном месте выстроен постамент, перед которым натянута ленточка. Танк проезжает, разворачивается и движется к постаменту, приближается к ленточке.

Скачок радиоволны, звучит медленное ритмичное вступление Чардаша Монти. Танк притормаживает, будто задумывается, мотор начинает сильно рычать, настороженно поворачивается башня, Танк медленно разворачивается, и с началом темы мчит с Красной площади. По фону мелькают типографские барабаны с первыми полосами газет: «Венгрия – 1956», «Будапешт», слышатся голоса дикторов на разных языках, выступления глав правительств. Чардаш нарастает, из глубины по фону наплывают открытки с видами Карпат, Будапешта, хроника с танцующими мадьярами. Танк несется по улице Будапешта, перегороженной баррикадой из винных бочек, на полном ходу врезается в баррикаду, его окатывает багровой винной волной, заливающей весь кадр. Волна стекает, танк покачивается, будто пьяно пританцовывает под скрипичное allegro Чардаша Монти.

Скачок радиоволны, вступает чешская Veselkа. Танк, пьяно покачиваясь, разворачивается и мчит, разбрызгивая гусеницами красные винные лужи. По фону мелькают типографские барабаны с первыми полосами газет: «Чехословакия – 1968», «Прага», «Дубчек», наплывают туристические открытки с видами Карловых Вар, Будуевиц, Чешского Крумлова, Праги. Танк несется через Старомистскую площадь к Карлову мосту, въезжает на мост, заглушает ревом мотора духовой оркестрик, играющий Veselku. Задевает стоящую у перил скульптуру святого Иоанна Непомука, скульптура, ломая перила, падает в реку Влтаву.

В кадре возникает карандаш, он неуверенным штрихом восстанавливает перила моста, скульптуру Непомука и фиксирует Танк в том положении, в каком нарисовал его пражский школьник в 68м году. По переднему плану несется черный дым. Слышится телефонный сигнал с мелодией гимна СССР. Танк рывком сдает назад, разворачивается. Перед ним на мосту в полыхающем костре беззвучно играет чешский оркестрик. От жара костра на броню Танка ложится сетка трещин, защитная краска начинает шелушиться. Танк съезжает с Карлова моста и оказывается на Красной площади.

Танк мчит к Лобному месту, где установлен постамент. На Лобном месте сгрудилась горстка людей, семь человек с транспарантами: «МЫ ТЕРЯЕМ ЛУЧШИХ ДРУЗЕЙ», «ПОЗОР ОККУПАНТАМ!», «ЗА ВАШУ И НАШУ СВОБОДУ». Среди семерых женщина с грудным ребенком, танк прет на постамент и вот-вот раздавит этих семерых, младенец широко открывает рот и заливается плачем. Танк рычит и движется на горстку людей с транспарантами.

Скачок радиоволны, из плача младенца выливается мелодия афганской зурны. Танк останавливается и задом скатывается с постамента в палящую зноем пустыню. Звучат вперемешку обрывки сообщений BBC и радио Свободы, напевный речитатив Иосифа Бродского.

БРОДСКИЙ
Заунывное пение славянина
вечером в Азии. Мерзнущая, сырая
человеческая свинина
лежит на полу караван-сарая.
Тлеет кизяк, ноги окоченели;
пахнет тряпьем, позабытой баней.
Сны одинаковы, как шинели.
Больше патронов, нежели воспоминаний,
и во рту от многих "ура" осадок.
Слава тем, кто, не поднимая взора,
шли в абортарий в шестидесятых,
спасая отечество от позора!

Танк медленно движется по песчаной пустыне, то здесь, то там мелькают обелиски с красными звездами и фотопортретами мальчишек с подписями «такой-то такой-то, погиб, исполняя интернациональный долг». На броне Танка проступают капли и стекают в песок. Краска пересыхает, трескается, шелушится. Далеко впереди виднеется оазис, Танк движется к нему, по пути сминая врытые в песок палки с табличками: ФЕРГАНА, КАРАБАХ, ГРУЗИЯ, АДЖАРИЯ, ОСЕТИЯ. С каждой, вминаемой в песок табличкой, Танк движется все тяжелее и тяжелее. Перед самым оазисом на врытой в песок палке табличка «ГРОЗНЫЙ». Танк упирается в нее и буксует, сдает назад, разгоняется, сминает и эту табличку.

Скачок радиоволны, звучит сегодняшний гимн России. Мираж оазиса сменяется рисованными контурами Красной площади. На брусчатку мостовой суховеем наносит песок из пустыни. Танк медленно движется к постаменту на Лобное место, где с прошлой сцены остался торчать один транспарант, но что на нем написано – не видно, транспарант обращен к нам тыльной стороной.

Танк тяжело, медленно въезжает на постамент и застывает перед транспарантом. Начинает идти дождь, смывая с брони шелушащуюся краску, так, что остается только зеленый контур Танка с красной звездой на башне. Но стекает краска и со звезды, алыми каплями, не растворяясь водой, заливает кумачом Лобное место, постамент, поднимается до гусениц. Теперь звезда белая, а на вымокшем транспаранте проступили задом наперед написанные слова «УДОБОВС УШАН И УШАВ АЗ».

Скачок радиоволны, гимн России обрывается. Снова звучит Veselka, рука Туриста держит открытку с рисунком чешского школьника. Кладет ее обратно в пачку туристических открыток. В кадре появляется лицо Златки.

ЗЛАТКА
Загадал желание?

ТУРИСТ
(за кадром)
Загадал. Теперь идем на казнь?

За спиной Златки снова показывается Бродяга с приемником.

ЗЛАТКА
Ну и шуточки у тебя!

Бродяга широко улыбается беззубым ртом, подносит приемник к уху, крутит колесико настройки, но никакой музыки, только радиопомехи.

Конец

вторник, 5 ноября 2013 г.

СОГРЕЕМСЯ

Мы шли с репетиции спектакля, главная мысль которого: «Не проходите мимо человека». В Москве шел дождь. В подземном переходе у ларьков лежал человек, свернувшись клубком, и просил о помощи. Рядом стояла пластиковая бутылка с водой и флакон валерианки. Кто-то, видимо, уже откликнулся и дальше пошел. Мы остановились:
- Что с тобой, мужик?
- Холодно мне, холодно, замерзаю!
Наверное, спазм сосудов или инфаркт, надо «скорую» вызывать.
Рядом с мужиком стоял русый паренек, он вызывал бригаду. Мы тоже вызвали.
- А че ты мерзнешь? Как зовут-то тебя?
- Ахмет-Али, помогите, мне очень холодно!
- Хрен ли ты поперся в Москву, если тебе очень холодно, Ахмет-Али!
Мимо проходили в большом количестве гости из Средней Азии – здесь мечеть рядом, их много. Ирина принесла валидол, и я сунул ему под язык, пока «скорая» не приехала.
Стоял я и удивлялся: ну понятно, мы – русские, то есть те, кто проходит мимо, когда свой лежит и помирает на дороге. Но ведь азиаты, они ж – диаспора! Почему же рядом с Ахметом-Али стоим мы с Ириной и мальчик этот русый – не спросил, как зовут.
Потерпи, дружок, потерпи, Ахмет-Али, не замерзай, сейчас врачи приедут.
Согреемся.